Из романа
Федора Абрамова «Две зимы и три лета» (1968):
«Все в то время так жили. Помогали друг другу»
Воспоминания
Татьяны Александровны Иняхиной
Оглавление
Мы ждали всегда, когда река вскроется и пойдут пароходы.
А пароходы, как Вицево пройдут (там река делает поворот – такой крюк), почему-то всегда гудели в том месте. Мы услышим, залезем на крышу дома, ребята возьмут удилище, привяжут к нему тряпку, и мы стоим, машем, мол, мы тут, мы здесь! И пока пароход не скроется, пока мы его видим, всё стоим и машем.
А потом мы в Нижнем всё ходили играли. Там у Марии Григорьевны Постниковой семья была большая, восемь детей, да мы еще. Вот соберёмся и играем, всегда играли.
Ещё придумали: ходили на Сидорову навинку, строили там шалаш. Наберём еды, ну какая еда была: лук да хлеб с солью. Сидим, едим.
«– Па-ро-ход! Па-ро-ход идет!
С пекашинской горы косиками — широкими проезжими спусками, узенькими, вертлявыми тропками покатились люди.
За разлившуюся озерину попадали кто как мог: кто на лодке, кто на ребячьем плотике, а кто посмелее – подол в зубы – и вброд. В воздухе стоял стон и гомон потревоженных чаек, черные чирята, еще не успевшие передохнуть после тяжкого перелета, стаями носились над головами ошалевших людей.
Так бывает каждую весну – к первому пароходу высыпает чуть ли не вся деревня.
Потому что и весна‑то на Пинеге начинается с прихода пароходов, с той самой поры, когда голый берег под деревней вдруг сказочно прорастёт белыми штабелями мешков с мукой и крупами, пузатыми бочками с рыбой-морянкой да душистыми ящиками с чаем и сладостями“.
Когда снег, непогода идём и видим следы: это прошла наша учительница Александра Андреевна, её следы. И мы стараемся попадать по её следочкам.
Всё в одном месте переходили. Бетонки не было, просто дорога была, вот по ней и ходили.А летом, весной шли через Веретию, там уже снег таял, потому там и ходили.
А ещё на Прокшино ручей был, он большой в ту пору был, так мы вброд его переходили. Это потом уже мелиорация была, так мосточки сделали, а так мы всё вброд ходили. А там лягушки прыгали!
Мы жили рядом. Он придёт, дедушка самовар наставит, а мы на печи маленькие шалим. Дедушка рукой махнёт, мы скорее на улицу бежим! А они сидят, разговаривают, но о чём говорят, мы не прислушивались. Сидели они долго, разговаривали серьёзно, обстоятельно.
Амбар наш стоял на Попыле, тогда Попыль был большой. Фёдор Александрович придёт, сядет, смотрит на дом тётушки Ириньи.
А потом амбар перевезли с Попыля, боялись, что он обрушится.
И когда мы переехали в Нижний, Абрамова я часто видела. Идёт он по улице, встретит маму и спрашивает: «Как, Мария Григорьевна, дела? Как дети?» Он всегда разговаривал, никогда мимо не пройдёт, не поздоровавшись и не спросив про дела.
Из интервью Федора Абрамова «Язык, на котором говорит время» (1972)
«В любой деревне есть мастера и мастерицы речи, и на моей родине живёт немало старух, с которыми я встречаюсь каждый год. Мне просто доставляет неизъяснимое удовольствие слушать их разговор, саму интонацию, замечать, как перемешиваются в речи самые разнородные лексические элементы: и ласкательные, и грубые, и деловые, и сентиментальные».
Я уже работать начала, а всё ходили смотрели на выгрузку. Там же люди другие. Нам интересно.
Моя одноклассница Тоня Подрезова была делегатом 17-го съезда комсомола. Мы её провожали и встречали, тогда ещё самолёты летали. Она приехала, сувениров навезла, нам всё рассказывала, как съездила.
Тогда как раз был объявлен клич: «Молодёжь — на фермы!». Нас Николай Алексеевич Чуркин агитировал, он тогда в райкоме партии работал, специально приезжал, чтоб нас агитировать. Но мы не пошли. Просто летом отрабатывали, надо было отработать: ходили, подбирали луга, нам такую работу давали.
Ещё на сенокосе в Летопале ученические бригады работали. Мы тоже принимали участие. Осенью картошку в совхозе убирали, на парники ходили, за домом Суханова были парники.
Я летом почтальоном работала, за тётю. У нас мама одна, надо было деньги как‑то зарабатывать, помогать маме. Мама в отпуск уходила, и я её заменяла.
Воды много надо: и для еды, и для коровы, и постирать. У нас колодец был рядом, нам нужно было наносить кадку воды, в задосках стояла большущая кадка. Папа сделал из больших банок ведёрышки, и мы носили воду в кадку. Всё заняты были. Мама уйдёт на работу, нам заданий надаёт, мы и выполняем.
У нас пенсия была на пятерых 50 рублей. В магазин часто и не ходили. В основном своё было: сметана, творог, масло, молоко.
Мусьню кашу мама вывалит на тарелку из чугуна, в серёдке сделает дырочку, туда масло положит. Такая вкусная эта каша, так ей радовались. Так и называлась «мусьня каша».
А мусёнка, она пожиже была, её ложечкой хлебали. Своя выпечка была. Мама старалась накормить нас. И телёнка забьёт, и с огорода овощи свои были.
Свету, правда, не было. Не протянули его на Прокшино. Так и жили с лампой керосиновой. Повесим под потолок, и светло. А как уроки готовить, так и на стол лампу ставили.
Мы и не требовали ничего, привыкли. Да, всему научились, много умеем, и случись что сейчас, знаем, что справимся. С детства научены.
Да и детская взаимопомощь выручала: надо бежать на улицу, подружки помогали. Справлялись все вместе быстрее.
Все в то время так жили. Помогали друг другу. И семьи в то время большие были. Жили и не тужили, как говорится.
Спервоначалу меня всё посылали на подмену: работала в старой Лавеле, в Шуйге, в Карпогорах, пока замуж не вышла в 1980 году. А потом дети стали появляться, уже никуда не отправляли.
Кинобудка в клубе была, аппаратная её называли, она кирпичная. Теперь кочегарка там. Фильмов сама‑то и не видела, некогда было, надо было успевать части менять, аппараты заправлять.
В совхозе хозяин работал, а там в девяностые годы денег не платили. Я в клубе, в бюджете, но и у нас задерживали зарплату. Благодаря маме выживали, она получала пенсию. В совхозе иногда давали мясо или масло, но очень редко. И лес выручал: когда грибы, когда ягоды. Да и на грядках что‑нибудь выращивали.
В 1975 году я в хор пришла и до сих пор в хоре пою.
Нынче вот хору уже и 50 лет отметили. Репетиции, выступления — всё нравится, бросать не хочется. Раз уж занялась этим делом, так и продолжаешь, тем более мне это очень нравится.
У меня много костюмов старинных от бабушки сохранилось.
Вот я их и надеваю на выступления хора.
Они маленькие, только мне и подходят. Я и в хоре всё Махоньку играю.
Из незаконченного романа Федора Абрамова «Чистая книга»
„Огнейка проснулась — журавли курлыкают, гуси-лебеди трубят, ручьи поют-заливаются.
Весна!
Но откуда же весна? Вечор ложились, был пост Великий. Неужто весь пост проспала?
Она повернулась со спины на живот, глянула с полатей вниз и кого же увидела? В кого разбежалась глазами? В Махоньку.
Стоит старушечка-говорушечка, шубейка старенькая с разводами, котомочка за спиной, на руке коробок с кусочками, прикрытый белой холстиной, – и поклон, к каждому слову поклон, – ни дать ни взять, из сказки вывалилась“.
