Дедушка был глухой, слепой, старенький, ему было уже к 80-ти годам, бабушка тоже старенькая. Дедушку звали Ставров Пётр Фёдорович, бабушка — Ставрова Наталья Гавриловна. Они были до колхозов единоличниками.
«А из прокшемен так, наверно, я одна осталась»
Воспоминания
Ангелины Алексеевны Шошиной
Оглавление
Через некоторое время мама за Усынина вышла, но их не зарегистрировали, потому что она не считалась вдовой. Потом они разошлись, и мама со мной пришла в родительский дом. У нас был большой дом двухэтажный, как Иняхинский. До этого в доме жил мамин брат Георгий Петрович Ставров, его как коммуниста райком партии в 1952 г. отправил председателем колхоза, 4 года они тут жили, но потом обратно уехали в Карпогоры.
Бабушка всё говорила: «Молоденькую меня замуж‑то выдали, семнадцати лет, и в новый дом. 1906 года постройки. Я хорошо жила». Сама она из рода Яковлевых. У них, кроме мамы, были ещё дети: Иван Петрович, Георгий Петрович и Федор, он погиб на войне, восемнадцать лет ему было, молодой совсем, 1924 года рождения.
Из повести
Федора Абрамова «Деревянные кони» (1969):
Маму в 1926-м году отправили в лес, ей всего одиннадцать лет было, она 1915 года рождения. Мама рассказывала: „Пришёл урядник — не знаю, что за должность такая была, – пришёл урядник и сказал: «Марья, собирайся в лес». Темно было, к вечеру он пришёл. Я, говорит, заплакала, ведь ребёнок ещё. Бабушка тоже заплакала, а дедушка уже был в лесу: рубили за рекой лес.
Я стала собираться. Лошадь запрягли, я поехала. Еду, говорит, темно, холодно, снег уже, и река встала. Сани, ещё и подсанки были, а там у нас в Крюку угор большой, думаю, хоть бы сани‑то не перевернулись, а то ведь ничего не сделать. Ну, хорошо, переехала через реку. Подъезжаю к избушке‑то, плачу. Кто‑то вышел на двор на улицу‑то:
— Я, Маша Петрунькина.
— Ты почему тут‑то?
— Меня отправили лес возить.
Из рассказа
Федора Абрамова «Поля Открой Глаза» (1970–1980)
Я села в сани: «Поехали, Карюха». А Карюха и не думает ехать. Я так, я эдак: милая, хорошая, дорогая. А милая да хорошая ни с места. И вот вечером мне и пайки нету: задание дневное не выполнила. А ещё через день меня к начальнику лесопункта: «Как это понимать? Саботаж але вредительство?»
Мама стала в колхозе работать, наверное, с 1948 года. Раньше ведь ничего не спрашивали, да и поговорить‑то некогда было. Всё с работой. Я ещё сплю, она уйдёт, потом она придёт, я уже сплю. Всё в основном‑то с бабушкой да с дедушкой была.
Дедушка у нас тоже в колхозе работал, сани делал, да грабли, да телеги. Раньше, бывало, пойдут сюда на гребь актив да детский дом (был за рекой, оттуда старшеклассники приходили), дак скажут дедушке: «Пётр Фёдорович, можно граблей взять?». А он: «Берите, берите, какие надо».
У него, где наземные двери, там столько граблей было. Можно было выбрать. От дедушки остался туес, он даже подписан.
Помню, бабушка наварит пиво, такое нехмельное, поставит в погреб, дедушка набросает снегу до самого люка. Вот поставят ушат пива к колодцу, ковшик медный повесят. А люди всё нашим заулком идут, кто хотите, так пейте на здоровье.
Дедушка больших щук ловил. Слышу, утром дедушка придёт с рыбой, веслом о сарай стукнет. Я выползаю сонная, он говорит: «Тащи нож!» Разрежет щуку пополам. «Отнеси, говорит, Сидоровне или Авдотье». Добрый был дедушка, я не слыхала от него грубых слов.
Бабушка тоже добрая была. Цыгане раньше ездили, на Попыле кибитки останавливались. Так бабушка всегда житник или два цыганам даст. «А что ведь, говорит, им надо хлебца». У нас соседи тут: Оксенья Михайловна в бане мылась у нас все время, Каракины тоже долго мылись в нашей бане с ребятишками. Своей‑то у них не было, они из коммуны пришли. Тут многие из коммуны пришли на Прокшине‑то. Богдановы приехали: Анна Яковлевна с Яковом, они вообще‑то летопальские, наверно. Каракины со Смутова, Фёдоровы купили тут дом, тоже со Смутова. А из прокшемен так, наверно, я одна осталась. Ну, вот Таня Иняхина ещё. У них через дорогу дом был, через дом от нас половина дома.
Из романа
Федора Абрамова «Братья и сестры» (1958):
„Из открытых дверей с просмолёнными косяками тянет свежей щепой, старыми берёзовыми вениками. И тут все надёжно, домовито. По одним топорам видать хозяина. Не меньше дюжины их в деревянной натопорне. А сколько топоров, столько, говорят, и рук в доме.
Я, когда в первый класс пошла, уже умела коров доить.
Куда деться‑то! Маму‑то жалко. Доярки, ещё пяти часов нету, придут на работу. Коров подоят, накормят, надо навоз убрать, сами его на тележках вывозили. Около девяти часов домой придут, поедят — не поедят, их снова на работы отправляют. Летом на силос да за подкормкой. Потом не успеют прийти с этой работы, надо снова идти доить коров. Здесь на скотном дворе был коровник и телятник. Силосные ямы были, где яма глубокая. Начнут силосовать, так мы прыгаем. Всё со взрослыми. То за подкормкой поедем, мама косит, а ты загребаешь. Всё помощь.
Несёшь осторожно, чтоб за песок бидон не зацепило, чтоб не пролить молоко. Ведь на маслозавод надо было отнести молоко как налог.
В школу за реку стала ходить. В конце марта — в апреле мама скажет: «Вставай, девка. Начинает рассветаться. Пойдём трушничать на домашний». Санки большие — два метра, может, больше, у дедушки были сделаны.
Это где зароды‑то были, сначала снежок, потом обтаяло, вот веничком да граблями собираем труху, на санки сложим. Спать‑то охота, а ещё в школу надо идти, в монастырь.
Труху только на заварку собирали, её немного было, старались всю подбирать. Комбикорма тоже были, но немного. Своих‑то коров кормили, дак мох драли, ягель. Его заваривали, положат туда парево (своё зерно было, так вот труха, отходы от него) да немножко сенца. Коровы‑то, когда начнут телиться, колхозные‑то, запарку сделают и все. Кормов тоже не хватало. Мох колхозным коровам‑то не драли, только своим. Молоко‑то раньше намного вкуснее было. Раньше бабушка кринки нальёт, сметана‑то, как ковёр.
Из рассказа
Федора Абрамова «Старухи» (1969): „Тридцать лет Фиклистовна обряжалась с коровами.
„Тридцать лет Фиклистовна обряжалась с коровами. Тридцать. С первого дня колхозной жизни, когда ещё не было общих коровников. Утром встань ни свет ни заря, коров подои, воды наноси, навоз выгреби, потом лети домой как угорелая: свою корову обряжай, печь топи, семью корми. А с домом кое‑как управилась — опять работа: за подкормкой ехать надо, а то ещё и на сенокос да на силос беги. А за подкормкой раза два-три съездила — уж вечерняя дойка подошла. И опять колесом, опять сломя голову…
Так ведь это хорошо ещё, когда скотина дома, – а каково осенью, когда скотина в отгоне и ты утром и вечером шлёпаешь пять-шесть вёрст туда да обратно, через наши богом проклятые сузёмы?
Раз, бродя с ружьишком по лесу, я видел, как Фиклистовна со своими напарницами возвращалась домой. Погода была ужасная — дождь, слякоть. Лошадёнка, выбившаяся из сил, застряла в грязи посреди дороги. Её стегали, били, упрашивали, умоляли — все бесполезно. И тогда что же сделала полубосая, закоченевшая Фиклистовна? Взвалила бидон с молоком на спину и пошлёпала, закачалась по лесной дороге“.
Потом одна женщина призналась, что подожгла дом, лучину поднесла и подожгла. Она не в себе была, ничего не соображала. Так тогда бабушкины племянники, где Саранцевы живут, нас в тот дом пустили. Там жили, крыльцо высокое было, а дедушка слепой, всё боялись, чтоб не убился. Мама говорит, ну что на чужом подворье жить, всё равно надо своё.
Получили страховку, купили в Летопале сруб за 300 рублей, две комнаты как бы. Потом колхоз организовал субботники, нам этот сруб разобрали и перевезли сюда. Стали потихоньку строить, всё наёмом.
Мама поедет «в подводу» за товаром в химию в Лавелу, там склады‑то были, лошадь ей дадут. Она уедет с утра, я вечером коров дою. Ну, коров 5 подою, остальное женщины-доярки помогут. Утром тоже рано пойду, подою, так ведь ещё в школу надо. Мама на следующий день только к вечеру приедет. Ну и заработает 10–15 рублей. Товары из Лавелы везли в Верколу, в ОРС магазин. Где Постниковы (Власовичи) живут, тут рядом с ними магазин был, как склады.
Дома хорошо кушали. У дедушки было 25 соток, ведь они колхозники с бабушкой. И у мамы 15. Но работы — непочатый край! Очень тяжело физически было. Корову держали, овец, коз, кур. А ещё до пожара двор большой был у нас, нам клеток наделали, и мы колхозных поросят кормили. Бабушка да дедушка хоть и немолоды были, а все равно работали. Такие боровы большие были! Кричат, дак я боялась, далеко убегала. Я ходила на колхозные поля молочай рвать и их кормила. Овцы разбредутся, надо вечером их загнать в хлев. А они в гумно спрячутся, зайдёшь туда — темно, летучие мыши так и швыркают над головой.
Страшно!
Потом в большую перемену заходили и после уроков. Ну и, конечно, в школе нас подкармливали: яйца сварят, суп. В больших семьях‑то голодно было. Вот однажды оставили нас после уроков, а один мальчик сидит плачет. Учительница спрашивает: «Что ты плачешь?» А он всхлипывает и говорит: «У нас сегодня мясной суп, весь без меня съедят». Ну, и отпустила его домой: «Иди, ешь».
Школьники капусту помогали выращивать: и садили, и чистили, и поливали. Зимой шишки собирали, я ползала по соснам.
Шишки сдавали, всё какая‑то копейка: 8 копеек килограмм стоил.
Осенью рябину собирали, сушили, сдавали. Тоже сколько‑то копеек за неё давали.
Здесь на скотном дворе были и коровы, и телята. С одной стороны коровы, а на другой половине телята. Телятницей работала Марья Трофимовна одно время, потом Фёдорова Марья Андреевна. Двор был долго. На горе был свой двор, там горские работали, а здесь те, кто в нашем конце живёт. Животных много было, кажется до 600 голов с телятами. Бедные женщины-доярки, сколько им досталось!
В 1962 году я уехала в Архангельск. Помню, приеду домой, мама выйдет на крыльцо, скажет: «Господи, коровы опять мычат. Не доены дак!».
Раньше ночью дежурная прибежит, если отёл: «Марья, помоги, Марья пойдём». Раньше отёлы были, дак редкая ночь, чтобы мама не бегала помогать.
Ветеринаром тогда был Пётр Михайлович Постников.
Мама всю жизнь дояркой проработала. Потом, когда совхоз стал, их сразу на пенсию отправили, по 45 рублей дали: кто работал и кто не работал. Ей 53 года было тогда, в 1968 году.
Потом в совхозе скотники‑то стали, доярки ведь только подоят и всё, не так, как раньше, всё делали сами.
Раньше где косить‑то, где ставить сено‑то? Я уж уехала в Архангельск, мама с бабушкой корову до 1970-го года кормили. Дак пишет мама: «Скоро страда, сенокос будет. Приезжай, хоть в колхоз поездишь на гребь, дак хоть сколько‑то процентов, хоть какую‑то волочугу сена дадут». Вот и едешь.
