«Нынче не такая дружба между людьми»

Воспоминания
Анастасии Васильевны Заварзиной

Жили мы на Хярге, там дом стоит, я там и родилась. Отец ушел на фронт, мне два года с небольшим было, брату два месяца. Потом свою избу мама купила, ушла от свекровки, совет их не забрал. Перешли в свою избу, я уж большая была, 13 годов мне было.

Но жили плохо, очень плохо. И босиком-то мы находились, и голодом насиделись.

Мама с утра до вечера на работе, на скотном дворе. Мы вдвоём с Володькой дома. Дров наколешься да наносишься. Воды с Хярги надоть наволочить.

Плохо детство моё было. Сейчас‑то красуются дети. А мы‑то жили очень плохо. Хорошо, у мамы сёстры были, они помогали. Тётя Лида работала в сельском совете, долго была председателем. Тётя Александра, что в Карпогорах жила, у неё детей не было, так она каждо место нам посылала.

Платье сошьёт, я пойду в клуб, она говорит: «Одень платье‑то. Бери, носи».

Маленькими бегали, смотрели на пароходы, да как выгрузка шла. Порой ящик уронят, разобьют, так мы всеми кидались, особенно за конфетами. Все рады были, что привезли баржи, да скорей в магазин бежим. Радовались: треску будут продавать — передавали друг другу.

Треска в больших бочках, а селёдочка в маленьких бочонках. Всё помню.

Мужик ехал один из Суры, Рябов какой‑то, и сказал: «Василий‑то остался в Тихвине, с какой‑то там связался». Маме сообщили, они и сидят, плачут с бабушкой.

Когда отец сюда приехал, мне было 20 годов. Я в Лывле была как раз. Колька-мастер мне и говорит: «Настя, у тебя отец приехал». Шура, которая вместе с нами работала, говорит: «Настя, побегай». А я: «Завтра суббота, так и пойду домой, а сейчас‑то почто ночью‑то пойду». С какого припёку полезешь ночью, если я этого отца в жизни не видала.

Утром мама говорит: «Сходи в ту избу, принеси‑ка мне пальто». Я пошла, выхожу из избы. Бабушка говорит: «Пойди поздоровайся с отцом».

Пётр Абрамов спрашивает: «А что она ещё не видела его?». «Нет, не видела».

Пришла, маме рассказываю. А Володька: «Я сейчас пойду». «Я тоже, говорю, пойду». Володька побежал бегом. Я тоже умею бегать.

Прибежали в избу‑то. Отец давай здороваться, обниматься и посадил нас одного по ту сторону, другую по другую и говорит: «Я теперь сижу со своими детьми».

Я хотела сказать: «Так у тебя и там двое детей». Но не сказала. Хорошо встретились, не черепались.

Потом стал он ездить каждый год, ещё и с жёнкой, и дочь с ребёнком привозил. А жёнка его керогазила, шла да в луже и утонула в Тихвине. А с мамой потом они, конечно, виделись, но не общались. Обиделась мама.

С сёстрами я тоже не общалась. Зойка, правда, у меня бывала и спрашивала: «Это всё твоё?» Я ей: «Я ведь не украла. Как не моё».

Последний раз отец был в 1984 году. Идёт, я как раз с внуком Андрюшкой шла маленьким, говорю: «Папа, в гости заходи». Он говорит: «Ладно, зайду». Да и не был, уехал. А потом через месяц сообщили, что помер. Я на похороны не поехала.

Он и у Александры Андреевны останавливался. В Суру он ездил, долго там жил.

Все радовались, когда он свой домик поставил. Александр Иванович много помогал ему, Щербаков Михаил Федосеевич.

Фёдор Александрович и ко мне в гости заходил. Белякова, Кучеров с ним вместе. И потом виделись часто, разговаривали по‑соседски. И с Людмилой Владимировной часто встречались, я ей всё житники носила.

Из книги Людмилы Крутиковой-Абрамовой «Дом в Верколе» (1988):

Аудиоцитата

«Он не мог жить без Севера, без родной Верколы. Почти каждый год приезжал в родное село, но своего пристанища, своего угла долго не имел, чаще всего останавливался в семье старшего брата. Но жить там было очень трудно. Всего две небольшие комнаты, разделенные переборкой, а семья – четверо детей, хозяйство, русская печь, духота, жара, мухи. Негде передохнуть, сосредоточиться, записать впечатления.

Помню лето 1972 года – жаркое, дымное. Мы прожили дней десять, больше я не вынесла, попросила отправить домой. Спали мы даже не в избе, а в школе, да и то не в классах, где было душно, а под лестницей.

И вот тогда-то он и решил строить свой дом, чтобы было, где остановиться, переночевать, передохнуть, где и я бы смогла жить и помогать ему».

Куда ехать? Я ведь заболела, лежала в больнице 3 месяца в 1954 году. Я вся простыла, у меня воспаление лёгких было. Я сначала лежала у тёти Лиды, а потом, лучше не стало, увезли в больницу. Я заболела 14 марта, а в Карпогоры увезли 17 апреля.

Привезли в Карпогоры, врачом-терапевтом была Галина Григорьевна Павловская, хорошая женщина.

Она сказала, что если бы ещё дома подержали, то открылся бы туберкулёз полностью.

Я два месяца там вылежала. Всё уколы, таблетки. Меня бы ещё не выписали, если бы не ремонт в больнице. В школу пошла уж после Нового года.

А потом на рентген отправили, а всё равно там ещё что‑то осталось.

Не долечили. Стали в город меня отправлять. А куды я поеду? Не знаю города, нигде не была, и не поехала.

Потом нашли мужчину, он бы увёз, но я сказала, что никуда не поеду. Так и не училась больше.

Жила в лесу, в Лывле. Нас много было. Там участок ведь был, смолокурка была.

Много народу было. Анна Петровна там была. Вот остались только мы с Анной, остальных никого нет, все умерли.

Как в химии‑то было.Под кору подпихивают берестяну коробочку, потом делают подновки, и в эти коробочки сера‑то бежит.

Целая делянка, пять тысяч деревьев нать обойти, не выбирали деревья, три участка было подряд. Летом делают подновку, теребят-теребят, а потом осенью начинают собирать скобелью, хребтюки такие и собираешь, ползаешь.

Скобелем кочкали в хребтюки, и барас получается.

Потом идёшь по делянке снова, видишь, у каких надо убирать. Из коробочек в ведра. Специальные лопатки были, выгребешь, вытолкаешь, и в бочки.

Растолкешь, она будет жиденька-жиденька, бегучая. Потом взвешивали. В казаны закладывали, под казанами топили, и побежит скипидар.

Потом отправляли на канифольный завод в Бобруйск, маркировали бочки‑то, так написано было «Бобруйск».Бочки вывозили на лошадях, грузили на баржи. Тяжёлая работа.

Из брошюры Н. Абрамова и Н. Федотова «Лесохимия Северного края» (1932):

Аудиоцитата

«До последнего времени сырьём для смолокурения являлось почти исключительно так называемое смольё-подсочка, т.е. сосновый мелкотоварник, который в течение 5–6 лет подвергается специальной подготовке. Эта подготовка состоит в систематических затесках стволов, благодаря чему происходит усиленное просмоление древесины, которая покрывается натёками живицы. Образующаяся живица снимается кустарями отдельно и под названием сосновой серы сдаётся на канифолеваренные заводы. Подготовленное таким образом смольё после срубки перекуривается. Подготовка смолья является весьма трудоёмким и хлопотливым процессом, осложняющимся ещё и тем обстоятельством, что интересы рационального лесного хозяйства заставляют нас использовать для смолокурения только мелкотоварники, не допуская прежде имевшую место бесплановую подсочку полноценных товарных насаждений».

В 1963 году я замуж вышла в Летопалу. Жила там два года. Дочь Свету я привезла сюда в дом десятимесячной. Ничего у нас не было. Никакой коровы, никакой животины не было. Потом уж телёнка стали кормить, когда Света на скотном работала. А так ничего не было. Только когда новую баню сделали, так в старой бане завели телёнка. Два года кормили. Лето продержишь телёнка, а потом уж на зиму забиваешь.

Два года во вспомогательной школе в монастыре поваром работала, одиннадцать лет в клубе да двенадцать лет кладовщиком в совхозе. В 90-е годы трудные уборщицей работала. Зарплату задерживали. Я за двоих получала 27 рублей пенсию. Но я и раньше ребят не держала голодом, без масла чай не пивали.

Я мало работала в совхозе. Всяки времена были. Платили мало. Тогда подряд сделали.

Всего было 360 дойных коров, 200 телят, 80 в Летопале было. 30 лошадей тут было, там сколько-то было. Совхоз богатый был.

А вот до чего довели, что ничего не осталось. Всё стадо извели. Я уж ушла.

Остались Катя Абрамова да Надежда Григорьевна. Александра Тархова не растерялась. Крутилась как могла.

Дом я купила за 900 рублей. Я в Летопале была, мама наказывает: Санька приехала. Я и пошла со Светой, с Володькой-братом. Встретила под угором женщину. Знала, что она хотела не меньше тысячи за дом взять. Но мы с ней поговорили, и она продала за 900 рублей. А тетя Лида говорит, вы соглашение напишите, и мы дом переведём на тебя. Это было 14 августа. А самого-то не было. Сам пришёл, пришли соседки, соглашение подписали. Всё, дом купили.

В дом приехали сюда 13 октября. Это было в 1965 году. Была только одна кухня. А там в передней ни окон, ни дверей, ни потолков. Как-то надо было всё смекать. А сам нашумел в садике, его посадили на 2 года.

И как я одна? Тётки у меня, они опять подключились. Ивана Максимовича попросили, он окна присёк. Ну, окна появились, надо дальше. Дом стал смотреться.

Он и говорит Таисье Максимовне: «Я бы ей пол набрал, строгать кто будет?» Строгала сама. Таисья Максимовна говорит: «Ты зови его, а я буду посылать».

Вот так и помогали бабы друг дружке. Надо иной раз и с хитринкой быть. Вот он пришёл в воскресенье, и мы весь день строгали. А потом в свободное‑то время он придёт да потихоньку и набирает пол. Я вся рада, как он мне набрал пол.

Потом опять надо печь смекать, кирпич. За рекой ригу разобрали. Так там хоть лому-кирпича дали. Вот насобираем лому и складём печь‑то. Я деньги заплатила, съездили, привезли лому.

Тёта Лида договорилась, чтобы Николай Степанович и мне печь сложил. О, как я обрадела, как он печь сделал! Я до безумия радовалась!Кирпич‑то монастырский.

Нынешний‑то весь рассыпается. А ранешний стоит. А потом потихонечку оклеили. И всё сама.

Нынче не такая дружба между людьми. Нет, нынче смотрят, как бы с тебя содрать побольше.Да и нет такого, что сделать как себе, как для дома. Нет, сделают всё равно в свою пользу.

Нынешний-то весь рассыпается. А ранешний стоит. А потом потихонечку оклеили. И всё сама.

Как расчищали навины не помню, как пахали, это помню. Ведь кажну кулигу распашешь. Раньше‑то не закругляли, у них всё раньше ровно шло.

У нас раньше на Хярге выйдешь за калитку, сразу же поля. В гору поднимаешься — гаревы заборы. Везде поля были, всё распахано было.

Из романа Федора Абрамова «Братья и сестры» (1958):

Аудиоцитата

«Целые поколения пекашинцев, ни зимой, ни летом не расставаясь с топором, вырубали, выжигали леса, делали расчистки, заводили скудные, песчаные да каменистые, пашни. И хоть эти пашни давно уже считаются освоенными, а их и поныне называют навинами. Таких навин, разделенных перелесками и ручьями, в Пекашине великое множество. И каждая из них сохраняет свое изначальное название. То по имени хозяина — Оськина навина, то по фамилии целого рода, или печища по-местному, некогда трудившегося сообща, — Иняхинcкие навины, то в память о прежнем властелине здешних мест — Медвежья зыбка. Но чаще всего за этими названиями встают горечь и обида работяги, обманувшегося в своих надеждах. Калинкина пустошь, Оленькина гарь, Евдохин камешник, Екимова плешь, Абрамкино притулье… Каких только названий нет!»

Ездили выступать на открытых машинах. Едем, качаемся на ухабах, смеёмся. Со своими нарядами выступала.

Везде поездили, два раза в Ленинграде была с хором. Гости придут, так я тоже запою за компанию. Хожу сейчас на концерты хора, как не сходить, развеяться-то надо. Внучка приезжает, правнучки. Тянет их сюда, ведь здесь родились, выросли. Младшая, та всё с родителями, а эти старшие ездят ко мне.